•   +38 (048) 777-60-68
  • +38 (095) 638-61-79

Победители 2020

Анна Вербовская, г. Москва, Россия «Фрида»

Анна Вербовская, г. Москва, Россия «Фрида»

Моей дочке

 

Всю ночь она просидела под кухонным столом. 

По потолку бежали, обгоняя и перепрыгивая друг через друга, ослепительно белые полосы. Из открытой форточки внутрь струились темнота и свежесть. Где-то за стеной стукало, булькало и ухало, проваливаясь в бездонную бочку.

Иногда становилось особенно страшно, и она выла.

Тогда дверь открывалась, и на уровне её глаз появлялись голые коленки. Под стол опускалась тонкая рука с длинными, как ветки на дереве, пальцами.

– Что ты, дурочка? Пойдём в комнату. Будешь спать с нами.

Она поджимала хвост, забивалась в самый дальний угол. Никуда идти не хотела. 

Рука тянулась навстречу. То ли собиралась погладить, то ли схватить покрепче за шкирку.

Она глухо рычала.

– Как хочешь.

Ноги уходили, барабаня по полу голыми пятками. Она терялась окончательно и принималась выть с удвоенной силой. Что-то громко колотило снизу. Грубый мужской голос орал про «мать» и «спать». Она сворачивалась в тугой дрожащий клубок и затихала. Сама не замечала, как проваливалась в сон. Потому что нельзя же выть бесконечно…

Утром обладательница длинных пальцев поставила перед ней две миски. В одной до краёв налита вода. В другой насыпано сухое, мелкое, коричневое. Она поняла, что это еда. Там, где она жила до этого, им иногда такую давали.

– Ешь, не бойся!

Не бояться она не могла. Не умела. Но есть хотелось нестерпимо. И она ткнулась мордой в миску, набрала полный рот корма и отползла подальше, в тёмный угол – чтоб не отняли.

Хрум-хрум-хрум, - рассыпалось мелким горохом по кухне.

– Слышишь?! – крикнули Длинные Пальцы куда-то мимо неё, в далёкую тёмную глубь. – Этот корм, оказывается, можно жевать! Юлик-то засасывает, как пылесос, бездонная прорва.

– Как она?

К двум ногам Длинных Пальцев прибавились ещё две, и ног стало четыре. Одна пара босая и гладкая, другая – волосатая, в драных розовых шлёпанцах. Под стол свесилась любопытная голова.

– Эй! Гулять пойдёшь?

Она посмотрела в шевелящийся рот, со всех сторон обросший щетиной, и зарычала.

– Не хочешь, как хочешь, – сказал рот. – Дело твоё.

Ко рту присоединилась такая же волосатая, как ноги, рука. Рот погрыз ноготь. Пальцы на руке поскребли короткую бороду.

– Что с ней делать-то?

– Пусть лежит. Привыкнет. Юлик, гулять!

Голова исчезла. Все четыре ноги одновременно развернулись, протопали-прошлёпали прочь. Дверь закрылась. Где-то далеко, как из трубы, раздались знакомые звуки – кто-то лаял.

Она занервничала, заскулила. Хотела завыть, но вспомнила про еду. Еды было много – целая миска. Она не знала, всё ли ей можно съесть. Там, где она была до этого, принято было взять немного и отойти, оставить следующим. Но здесь, кроме неё, никого не было. И это было странно. Так ещё не бывало, чтобы вокруг было так пусто и тихо. И целая миска еды – не может быть, чтобы это всё ей. Это какая-то ошибка. Сейчас придёт служительница в драном ватнике и отберёт. Скажет:

– Хватит жрать, тупая морда. Оставь другим. Не напасёшься.

Но время текло, громко отсчитывая минуты стрелками круглых настенных часов. Никто к ней не шёл. А есть всё ещё хотелось.

Она взяла немного, как в первый раз. Снова отползла в угол, захрустела: хрум-хрум-хрум. Потом ещё немного. И ещё. И так, незаметно для самой себя, съела всё, до последней крошки. Съела и испугалась – преступница! 

После еды захотелось пить, и она вылакала почти всю воду. Стало стыдно вдвойне. Там, где она была раньше, не принято так себя вести. Но там было не как здесь. Там всегда стоял галдёж, шум, лай. Там едко и удушливо пахло мочой и экскрементами. Там было тесно и тревожно.

Здесь всё совсем по-другому. Лучше? Хуже? Она пока не знала.

 

Когда и как всё началось, она помнила смутно. Так, одни туманные обрывки. 

Сначала – мамин тёплый живот с набухшими сосцами, шевеление рядом таких же, как она, толстолапых комков.

Потом – грызня, остервенелый лай. Заложившая уши тишина. Резкий и оглушительный, вселяющий ужас стук: та-та, та-та… та-та, та-та… та-та, та-та… Он накатывался издалека – сначала тихо, потом всё громче, громче, накрывал с головой, бил по ушам колотушками, и когда становилось совсем уж нестерпимо жутко, начинал стихать, удалялся, удалялся, пока не превращался в тихий, едва слышный шёпот.  

Она запомнила длинные блестящие палки, по которым мчались огромные колёса, которые, собственно и выколачивали этот стук, и искры, и грохот. Запах гари, нагретого железа, грязных луж. 

Ещё – тухлую вонь помойки. Остатки йогурта на пластиковых крышках. Чёрствые корки хлеба, картофельные и морковные очистки вперемешку с рваными газетами и тряпками. Если повезёт – обрывки мясных жил, огрызки куриных костей и кожи. Но это если рядом не было ворон. Их страшные смертоносные клювы – самое яркое воспоминание детства.

– Кр-р-ра! – объявляла ворона, по-хозяйски вцепляясь когтями в добычу. – Пр-р-рочь!

И она, скуля, уходила.

Иногда сердобольная рука бросала кусок колбасы или недоеденный гамбургер. 

– Ешь!

И тогда у неё был праздник. Она могла набить живот и забиться в яму под забором, который тянулся вдоль длинных блестящих палок сколько видит глаз и исчезал вдали, за поворотом.

Но чаще на неё не обращали внимания. И она бродила целыми днями в поисках еды, путаясь и теряясь среди равнодушных сапог и ботинок. Порой получала пинка под зад, если, зазевавшись, с размаху влетала кому-нибудь в ноги.

– Расплодились!

Она была не виновата, что кто-то где-то расплодился. Не имела представления, когда и каким образом это произошло. Плохо помнила маму. Про отца и говорить нечего.

Потом, когда на неё завели «карточку учёта безнадзорного и бесхозяйного животного» под номером 79, там написали:

Порода – беспородная.

Пол – сука.

Окрас – тёмно-серый. 

Шерсть – короткошёрстная.

Хвост – не купирован.

Уши – не купированы.

Размер животного – средний.

Вес – 15 кг.

Место отлова – платформа Лосиноостровская.

Ей было месяца четыре, когда её поймали. Она носилась, ошалев от страха и голода. Кто-то позвонил в службу отлова животных. Приехала машина. Вышли люди, стали бегать за ней. То размахивали петлёй на верёвке, то протягивали ей банку с кормом.

Дальше она ничего не помнит.

Очнулась с выстриженным и туго перемотанным брюхом. Через десять дней её выписали. Так она оказалась в приюте.

 

– Всё съела? 

Под стол опустилась рука, и она отпрянула – сейчас её, преступницу, накажут. Шерсть на загривке поднялась помимо воли. Она поджала хвост и заскребла по полу когтями.

Но рука только забрала пустые миски и исчезла из виду.

– Зря ты с нами гулять не пошла. На улице теплынь. Юлик носился, как сумасшедший.

– Вав! Вав! – раздалось глухо, из-за двери.

– Юлик, не бузи! Сейчас будем лапы мыть!

Ноги – на этот раз они были не голые, а одетые в потёртые, заляпанные грязью джинсы – развернулись и ушли. Дверь закрылась.

Она вздохнула. Положила голову на лапы. Задумалась. 

Что она здесь делает? Зачем она тут? И что теперь будет? Всё так непонятно и тревожно. 

Она подняла голову и завыла. 

– Ау-у-у-у-у-у-у-у! – насквозь пронзило дом леденящее душу, волчье. – У-у-у-у-у-у!

Снизу забарабанили.

– У-у-у-у-у-у-у-у-у!

– Что ты? Что ты? Успокойся! Весь дом перепугаешь.

Под стол свесились сразу два лица. Четыре глаза уставились на неё с беспокойством. Два глаза большие, с длинными ресницами, серо-голубые. Два других – тёмные и поменьше. Рядом с глазами висели перевёрнутые брови.

– Может, она в туалет хочет?

– Хочет, конечно. Но не идёт же.

– А как быть?

– Ничего. Тряпок подложим. Привыкнет.

Так у них и повелось. Жила она под столом. Там и спала, и ела. И в туалет ходила там же – благо Длинные Пальцы выгребала, убирала, подтирала, мыла миски, накладывала в них свежую еду.

– Ешь, не бойся.

Есть она уже не боялась. Поняла, что всё это ей. Но по старой привычке брала по чуть-чуть, маленькими порциями. Возьмёт в рот и отползёт в самую глубину – хрустит там себе потихоньку. 

Наевшись и напившись, отдыхала.

Наблюдала из-под стола, как стройные ноги – то голые, то в джинсах – мелькают мимо, снуют туда-сюда, приходят, уходят. Волосатые ноги тоже приходили. Она уже знала, что они принадлежат Бороде. Борода иногда менял миски, подливал воду, подсыпал корм. Но Длинные Пальцы всё-таки чаще.

Длинные Пальцы часто звала её с собой – то спать, то гулять, то просто показать ей квартиру. Она всегда отказывалась. Рычала, когда пытались вытянуть её из надёжного убежища. По ночам всё так же выла.

– Может, зря ты это затеяла? – спрашивал порой Борода. – Дикая она. Никогда с людьми не жила. Не привыкнет.

– Привыкнет, – отвечала Длинные Пальцы. – Ты же привык. 

Они смеялись и уходили в обнимку, нелепое четырёхногое животное, две ноги голые и босые, две – волосатые, в драных розовых шлёпках. Она оставалась лежать под столом. Смотрела, как по потолку путешествует свет от фар и фонарей. Слушала звуки, доносившиеся из комнаты – далёкую музыку, лай, разговоры. 

Ей было уже не так страшно, как в первый день. Почти спокойно. И выла она теперь только по ночам, днём – редко. Иногда даже не просыпалась до утра. Дрыхла, как убитая, забыв, что надо прислушиваться к каждому звуку.

Как-то вечером, она уже начала задрёмывать – ба-бах! – дверь с грохотом распахнулась. Она вздрогнула. Подняла голову. Ожидала увидеть Длинные Пальцы. Или, в крайнем случае, Бороду. Борода иногда заходил ночью на кухню. Пил воду. Лез в холодильник, что-то жевал. Но это были не Длинные Пальцы и не Борода. На пороге стояло оно – лысое, страшное, совершенно голое чучело. Она ещё никогда в жизни не видела таких уродов.

– Вав! – басом рявкнул урод, подскочил к ней вплотную и с размаху врезал лапой по морде. – Сколько можно под столом валяться? Совсем, что ли, сбрендила, сука?

 

В приюте они жили все вместе – суки и кобели. И никто из служителей не переживал по поводу нежелательных случек и собачьих свадеб. Все питомцы были стерилизованы и кастрированы – выхолощенные, практически бесполые отбросы большого жестокого города.  

– Жрать вам принесла! – объявляла служительница, отпирая клетку и брякая на пол миски с жидкой вонючей бурдой. 

Клеток было много. Они располагались по периметру приюта в два яруса. Её клетка была на втором. И она истекала слюной, пока две пожилые толстые работницы, матерясь и чертыхаясь, открывали и запирали по очереди засовы, гремели мисками, расталкивали голодных нетерпеливых псов, мешающих раздаче.

– Куда лезешь, тупая морда! Имей совесть! Оболью тебя ненароком, кому жаловаться будешь? Путину? Так Путин твой далеко.

До них доходили в самом конце. Её соседи – две нервные суки и один матёрый лохматый кобель – доводили себя до белого каления, лаяли, выли и неистово бросались на решётку. Она лежала в углу – тихо и обречённо. 

– Разойдитесь вы, морды! – появлялась в проёме двери служительница. – Что ж вы такие нетерпеливые? 

Они слушались. Расходились, выстраивались в очередь.

В приюте была своя иерархия. Главный ел первым. Остальные – потом. Брали, что положено, и отходили жевать в угол, уступая место следующим. Она всегда подходила за своей порцией последней.

– Смотри, с голоду не подохни! – жалела её служительница. – И так тощая… на вот тебе добавки… жри…

Время от времени в приюте появлялись люди. В большинстве своём молодые, весёлые, в джинсах и кедах. Но были и старые – в платках и потёртых пальто. Одни приносили с собой кастрюли с едой, другие – большие яркие мешки с сухим хрустким кормом. Раскладывали его по чисто вымытым мискам, раздавали, следили, чтобы досталось всем. Эти люди назывались волонтёры.

– Красавцы мои! – открывала клетку высокая девушка с рюкзаком за спиной и в драных на коленках джинсах. – Гулять пойдём?

Все сразу бросались к ней – и нервные суки, и лохматый кобель. Девушка гладила, трепала им загривки, чесала животы и за ушами.

– А ты чего прячешься? Боишься?

Она боялась. Забивалась в дальний угол. Рычала, если к ней протягивалась рука.

Рука была та самая – тонкая, с длинными пальцами. У девушки всё было длинное – и пальцы, и руки, и ноги, и заплетённые в косички светлые волосы. Только нос был короткий – маленькой круглой кнопкой.

Ей нравился девушкин нос. Её длинные пальцы, от которых пахло кормом, цветами, мороженым, учебниками, булками, чужими мужчиной и собакой. И вся девушка нравилась. Но она всё равно боялась её. И признаться себе в своих чувствах боялась. И страха своего боялась. Она боялась всего.

– Послушай, ну что ты всё дичишься? 

Она напрягалась всем телом и рычала, стоило девушке сделать шаг в её сторону.

– Как знаешь.

Девушка подзывала кобеля, надевала ему на шею удавку. Удавка называлась «ошейник», к ней была привязана длинная тонкая лента – поводок. Волонтёры часто забирали собак и уводили их за ворота. Там, за воротами, был парк, но она этого не знала. Видела только, что собаки возвращаются с прогулки довольные. Иногда ей тоже как будто хотелось… но эта удавка… было страшно.

– Пойдём со мной! Гулять! В парк!

Она не двигалась с места.

– Неужели здесь лучше?

Она не знала. Может, и не лучше. Но как оно там, за воротами, уже почти стёрлось из памяти. А как тут, она знала. И уже привыкла, что каждый день приходит служительница в ватнике и с громким стуком распахивает клетки:

– Гулять!

Они вырывались наружу, сметая всё на своём пути. И носились по узкому коридору, ошалев от свободы. Тем, кто на первом ярусе, было лучше – они могли бегать по двору. 

Потом раздавался свисток. Все устремлялись по своим клеткам с той же свирепой стремительностью, с какой только что рвались на волю. Служительница шла вдоль клеток, с лязгом и скрежетом задвигала щеколды. Следующая общая прогулка завтра – и тоже во дворе. За ворота их не выпускали никогда. 

И это было привычно и правильно. 

Она точно знала, чего ей ждать, когда будут давать еду, чистить клетки, открывать дверь для прогулки. Это была её жизнь. Её распорядок. Ничего другого она не знала и знать не хотела. Боялась узнать.

Волонтёры вносили в существование приюта хаос. Они бывали часто, но без определённой системы. То приходили по одному, то все сразу. То чуть не каждый день. То не появлялись почти неделю, и надо было ждать следующих выходных. Это нервировало, выводило из равновесия. 

И хотя она любила, когда в клетку заглядывала высокая девушка с длинными пальцами, это тоже лишало её покоя. Потому что потом девушка исчезала, и она не знала, когда та придёт снова и придёт ли вообще. От этого становилось тревожно. Уж лучше бы вообще не приходила. Но девушка появлялась. Раздавала корм. Гладила собакам животы, трепала холки, чесала за ушами. Выводила по очереди гулять. 

– Кто следующий?

Она ревниво смотрела из своего угла, как девушка снимает ошейник с кобеля, надевает его на чёрную, как кусок угля, суку.

– Альма, пошли! – девушка дёргала поводок, и они уходили.

Она знала, что почти у всех собак вокруг неё есть клички. Альма. Гера. Мохнатого кобеля звали Лёлик. У неё имени не было. И к этому она тоже привыкла. Она была просто собака. Безымянная, каких тысячи.

Порода – беспородная, пол – сука, окрас – тёмно-серый, шерсть – короткошёрстная, хвост – не купирован, уши – не купированы.

И этого достаточно. Зачем ей имя?

Но девушка почему-то решила иначе.

– Я буду звать тебя Фрида. Ты согласна?

 

Когда они появились на пороге комнаты, Длинные Пальцы охнула, лицо у неё вытянулось, и вся она стала ещё длиннее.

– Фрида, девочка моя, ты пришла…

– Вав! – рыкнуло ей в ухо чучело. – Я тебе говорил, они обрадуются. А ты всё выкобенивалась. Сука ты. Приблуда несчастная.

Они, и правда, обрадовались – и Длинные Пальцы, и Борода. 

– Юлик, умница, привёл!

Оказалось, это чучело и есть Юлик. Вроде, похож на собаку, а ноги голые, как у девушки. И тело голое. Ни единой волосинки, даже на голове. Урод, а не собака. У них в приюте таких не было.

– Я тебе покажу урода! На себя посмотри!

Юлик цапнул её зубами за ухо, боднул головой в бок и завалил на спину. 

Она не обиделась.

Он прыгнул на неё сверху, прижал к полу и уселся, поставив ей на грудь передние лапы. Знай, кто тут урод, а кто хозяин.

Она притихла и осталась лежать.

Он зевнул и улёгся сверху.

– Юлик, смотри, не раздави!

– Вав! – ответил Юлик и лениво перебрался на диван. – Хочешь, иди сюда, я разрешаю.

Она отошла в угол и свернулась клубком на полу. 

В тот раз она впервые осталась ночевать с ними в комнате.

– Вот и умница, Фрида! Вот и умница.

 За ночь она пару раз просыпалась, не могла понять, где она, и от тоски и тревоги принималась выть.

– Что ты, Фрида? Что ты? Всё хорошо. Успокойся.

Длинные Пальцы и Борода усаживались около неё на корточки. Пытались погладить. Она коротко рыкала, прикасаться к себе не давала.

Длинные Пальцы принесла одеяло, постелила, чтобы ей было удобно. Она заботу оценила, но осталась всё-таки на полу. На одеяле ей было слишком жарко. Да и не привыкла она к такому комфорту.

– Ау-у-у-у-у-у-у! – напоследок возвестила она всему миру, перед тем, как окончательно уснуть.

Но тут возмутился Юлик.

– Вав! – заорал на неё с дивана. – Ты совсем охренела? Задолбала со своим вытьём. Воешь и воешь. Заняться больше нечем? Мне завтра рано вставать.

«Ладно, – подумала она, уютно устраивая голову на подвёрнутых лапах. – Я и тебя выть научу, чистоплюя».

…В итоге они подружились – выставочный элитный кобель замысловатой мексиканской породы ксолоитцкуинтли и безродная приютская сука. 

Роли распределились сразу. Он – лидер. Она – ведомая. Он командует. Она подчиняется. Для него это было вопросом чести. Для неё – привычно и естественно. Она всегда была на вторых ролях.

Он учил её уму-разуму. Показывал, как сидеть, когда говорят «сидеть». Когда говорили «лежать», укладывался ничком на пузо. Она повторяла, как могла. Он хлестал её по морде лапой, если она плохо усваивала уроки.

Когда он расходился слишком уж сильно, она огрызалась. За что получала вдвойне. Постепенно она научилась давать ему сдачи. Он удивлялся, и они сцеплялись в весёлой схватке, катались клубком по комнате, сшибая стулья. Такие у них были игры.

Когда Длинные Пальцы и Борода уходили по своим делам, Юлик водил её с экскурсией по квартире.

– Вав! Это у нас ванная, здесь мне Лизка моет ноги. Это кухня. Ну ты знаешь… А заметила, что печёнку мне Гарик варит? Лизка-то ничего не умеет, лентяйка. Только гуляет со мной целыми днями.

Фрида ничего не могла понять из его ворчливого бормотания. Но послушно ходила за ним по пятам, как привязанный хвостик. 

– Это прихожая. Здесь они разбрасывают обувь. Грызть ничего нельзя. А не грызть невозможно. Хочешь, Гариковы шлёпки доедим? Я вчера потихоньку начал.

Они терзали зубами обтрёпанный шлёпок, тянули каждый на себя, раздирали в клочья.

– Э! Вы нормальные, ребята? – ругался вернувшийся с работы Борода. – Лиз, смотри, что они с моим шлёпанцем сделали!

Длинные Пальцы смеялась:

– А нечего разбрасывать. Да, Фрида?

Фрида отскакивала на метр от протянутой к ней руки, пряталась за Юлика. В нём одном она чувствовала опору и защиту.

Она пряталась за него, когда Длинные Пальцы обнаружили изжёванные и выпотрошенные тюбики зубной пасты и крема. И когда они вместе сгрызли её новый пенал. И когда Борода потрясал в воздухе измочаленным шнуром от телефонной зарядки и орал, как сумасшедший:

– В этом доме что-нибудь можно спокойно оставить?

Юлик в тот раз и ему надавал по морде. Всех отмутузил. Фриду – за то, что сгрызла одна, без спроса. Бороду – чтоб не орал. И вообще, нечего разбрасывать, Лиза же сказала.

– Миротворец! – смеялась Длинные Пальцы.

Этого слова Фрида с Юликом не поняли. И стояли, совершенно обалдевшие, среди кружащихся белыми хлопьями перьев – подушку они тоже разодрали, вторую за эту неделю.

– Ну банда! Они же совершенно одинаковые, ты посмотри!

Они, и правда, были как близнецы. Одного роста. Оба длинноногие, поджарые. Одинаковые большие острые уши. Одинаковые вытянутые морды. Даже окрас похож – оба серые, только Фрида темнее и с жёлтыми подпалинами на боках, а у Юлика летний загар уже почти сошёл, и он стал совсем светлый. И ещё он был совершенно голый, а Фрида покрыта густой и жёсткой короткой шерстью.

– По-моему, он растолстел.

– Растолстеешь, если есть за двоих.

Юлик – изнеженное, избалованное, эгоистичное существо – не имел представления, что значит делиться, и поначалу съедал весь корм, из своей и Фридиной мисок. Пока Фрида, по привычке отойдя в сторонку, неспешно похрустывала и пережёвывала то, что успела ухватить, он молниеносно заглатывал содержимое обеих посудин. Приплясывал от радости и возбуждения – всё мне, всё мне, всё мне!

– Не тебе! – укоряла его Длинные Пальцы. – Оставь в покое Фридину еду.

В следующий раз повторялась то же самое. Прожевав и вернувшись за следующей порцией, Фрида утыкалась носом в чистое, вылизанное до блеска дно и печально уходила в свой угол. Длинные Пальцы докармливала её, отгоняла Юлика.

– Вав! – возмущённо скакал он вокруг. – Что за фигня здесь происходит? 

Фрида не могла взять в толк, как умный с виду кобель может не понимать порядков общежития. Неужели его никогда не учили, что еду надо брать в порядке очереди? И пусть берёт первый, никаких возражений. Но надо же следующим оставлять.

От обиды она выла.

– Ау-у-у-у-у-у-у-у-у!

Юлик пытался подражать. Он выть не умел, никогда раньше этого не делал. Но разве можно было хоть в чём-то уступить этой приблудной псине.

– Му-у-у-у-у! 

Нет, не так. Смотри, как надо.

Фрида задирала морду к потолку, напрягала гортань.

– Ау-у-у-у-у-у-у-у!

– Му-у-у-у-у-у-у-у! – вылетало из Юлика коровье мычание.

– Ау-у-у-у-у-у-у-у!

– Му-у-у-у-у-у-у-у!

Снизу стучали по батарее. Длинные Пальцы и Борода хохотали. Фрида чуть заметно улыбалась – ну-ну, умник, не всё ты умеешь лучше меня.

– Вав! – злился Юлик. – Вав! Вав! А ты… ты… ты гадишь под себя! Я только младенцем на тряпки и пелёнки ходил! А ты… ты, здоровая кобыла! Только свиньи и люди гадят под себя. Носом бы тебя в твоё дерьмо! Носом! Вав!

Фрида печально опускала голову и уходила в свой угол.

На следующий день она дала Длинным Пальцам надеть на себя шлейку…

 

– Её же на удавку ловили, ты не знала?

Галина, хрипатая, прокуренная тётка неопределённого возраста и рода занятий, волонтёрила в приюте много лет и всякого тут за это время навидалась.

Оказалось, и гадостью всякой собак кормили – подтухшее мясо приносили, испорченные сосиски, прокисшую гречку. Могли притащить целое ведро макарон – а к чему, скажите на милость, собакам макароны? Но они и этому были рады – в приюте на деликатесы рассчитывать не приходится. Готовый корм если и покупали, то самый дешёвый - ссыпали его в вёдра. В жару корм подгнивал, зимой смерзался в большие каменные комья, и есть это было невозможно. К тому же бабки-волонтёрихи часто тырили у собак консервы – ну, этих-то можно понять, им самим, поди, жрать дома нечего.

Лиза оказалась здесь случайно – зашла за компанию с подружкой. Потом ещё раз зашла. И ещё. Потом уже стала приходить одна, самостоятельно. Приносила специальный корм для больных. Мыла миски. Чистила клетки. Выводила собак в соседний парк – выгуливать.

Дома её ждал Юлик – любимый, чистопородный. Его тоже надо было и кормить, и мыть, и выгуливать. Но как пройти мимо этих тоскливых, доверчивых глаз… 

Они все были разные. Лёлик шумный и весёлый. Альма с Герой нервные, но общительные. Скуби агрессивный и наглый. Бася хитрая. Веник ленивый. Лари – спокойный до идиотизма. Лиза успела привязаться к ним, узнать характеры, выучить имена.

Только одна – тёмно-серая, с жёлтыми подпалинами по бокам – была безымянная. Когда Лиза открывала клетку, она тихо лежала в углу. За едой подходила последней. Пряталась за Лёлика, когда к ней протягивали руку.

– Как её зовут-то? – допытывалась Лиза. – Не может быть, чтоб никак.

– Может, – вздыхала Галина. – Всё может. Она ж сюда так и поступила. В карточке было написано «сука».

– А вы… почему вы не назвали?

– А зачем? Видишь, отметина у неё на носу?

На морде – сбоку, под глазом – виднелся небольшой шрамик, проплешина. Кончик хвоста тоже был лысый.

– Думали, помрёт она. Золотистый стафилококк.

Она не померла. Переболела. Перетерпела. Выжила – на удивление всему приюту.

– Девчонки сами её лечили. Уколы какие-то, мази. Она же ещё хрен дастся. Пуганая. Ну, как смогли… врач-то у нас, сама знаешь…

Ветеринар приезжал в приют раз в неделю, осматривал, мазал зелёнкой полученные в драках раны и уезжал. Если что-то серьёзное, подключались волонтёры. Покупали лекарства, шприцы, витамины, специальный корм. Делали уколы и перевязки. Возили в клинику на такси.

– А что ты хочешь, за пятнадцать тыщ кто тебе что будет делать? – Галина нащупывала в кармане недокуренный бычок, чиркала спичкой, хрипло смеялась. – Это только мы, дураки… за бесплатно.

– Ага! За бесплатно, размечталась! За свои, не хочешь? И кашу им, и мяско. Всё деньги.

– А тебя, Василий Егорыч, никто не неволит. Сиди на своей пенсии, покупай себе монпансье.

Волонтёры тоже попадались разные. С некоторыми – как с Галиной – Лиза сдружилась. Кого-то старалась обходить стороной. Да и общаться особо было некогда. Столько дел – покормить всех питомцев, выгулять по очереди, вымыть клетки…

Лиза старалась каждому уделить внимание – потрепать по холке, посидеть в обнимку, поговорить. Знала, что, придя в приют, увидит в их глазах радость и тоску, боль и доверие, и ещё – невыносимое, вечное ожидание.

Она жалела их всех. А ту, безымянную, забившуюся в угол, пуганую суку… она полюбила её сразу, как только увидела. Сама боялась себе в этом признаться – дома же Юлик, и предстоит объяснение с Гариком, и будет ли эта приютская псина ещё кому-нибудь нужна, кроме неё…

Она назвала её Фрида. Она ходила теперь в первую очередь к ней. Каждый раз волновалась – как она? Что с ней? Не обижают ли?

Фрида – хоть и не привыкла ещё к своему имени и отзываться на него не желала – тоже почувствовала, что эта длинная девушка появляется рядом с их клеткой неспроста. Как будто их что-то связывало, какая-то тонкая, заметная только им двоим нить. 

И стоило только подойти, подставить голову под протянутую руку, дать себя погладить… но она отскакивала, забивалась в свой угол. Было страшно.

А потом эта длинная пришла не одна, а с таким же длинным, как она, бородатым парнем. С ними были ещё две девушки, из волонтёров, она их видела раньше. Все вместе они схватили её, натянули шлейку, кое-как дотащили до машины.

И вот она здесь. В этой комнате. И Юлик ворует её еду, обзывает свиньёй и грозиться ткнуть в дерьмо носом.

 

– Фрида!

Она втянула голову и поджала испуганно хвост. Как такое могло случиться? Как она могла? Как посмела? Длинные Пальцы надела на неё шлейку – пойдём, моя девочка, будем пробовать. И вдруг – кровь. По руке стекает, капает на пол красное.

Она преступница! Она укусила Длинные Пальцы. Цапнула зубами за руку, когда та пристёгивала к ней поводок. 

Сейчас её побьют, отхлещут поводком, выгонят, вернут с позором в приют… и правильно сделают, она заслужила.

– Ничего, Фрида, успокойся, ничего…

Длинные Пальцы оставила её в прихожей одну, потом вернулась с перемотанной рукой.

– Пойдём. Мы потихоньку. Надо, моя девочка. Надо.

Она дала вывести себя из квартиры. С ужасом прислушалась. Везде – снизу, сверху, с боков – грохотало, скрипело и противно, с надрывом, позвякивало. Вдруг – кр-р-ра-а-ах – перед ней с диким воем и скрежетом распахнулись двери.

– Ау-у-у-у-у-у-у-у!

– Не бойся, Фрида, девочка. Это лифт.

От ужаса она описалась.

– Хорошо. Погуляем прямо здесь.

Длинные Пальцы принесла тряпку, вытерла разлившуюся перед страшными дверьми лужу. И они стали гулять – мимо двери в квартиру, мимо лифта, лестницы, других дверей – один круг, другой, третий. Нагулявшись, вернулись домой.

– Вав! – встретил её в дверях Юлик. – Гулёна!

– Она привыкнет, – пообещала ему Длинные Пальцы. 

И она привыкла.

Сначала они выходили на лестничную клетку. Потом маршировали вверх-вниз по лестнице. Потом – после долгих уговоров и упрямого упорного сопротивления – попробовали прокатиться на лифте. И вот настал день, когда Лиза впервые решилась вывести её из дома на улицу.

– Эй, банда! Гулять!

Гулять! Гулять! Юлик приплясывал, вилял всем телом, рассекая воздух длинным и тонким, как плётка, хвостом. Фрида испуганно жалась у стены.

– Не бойся, моя девочка. Всё хорошо. Гулять.

– Вав! Не дрейфь, приблуда! Мы тебя в обиду не дадим.

Она послушно подставила спину для шлейки. Дала пристегнуть поводок. Но перед выходом всё-таки напрудила на подстеленную у двери тряпку.

– Вав! Ну ты и дура! Мы для чего на улицу-то ходим? 

– Не ворчи, Юлик. Идём!

Весь путь до лифта она дрожала. И в лифте тряслась, как осиновый лист. На улицу вышла маленькими, коротенькими шажками, крепко прижавшись боком к Лизиной ноге. 

Так они и гуляли. Юлик нёсся вперёд, радостно вертя головой и взбрыкивая всеми четырьмя лапами. Лиза с Фридой бок о бок трусили за ним.

– Я-то думала, они меня разорвут, – рассказывала потом Лиза Гарику. – А тянул один Юлик. Фрида умница!

– Умница, как же! – ворчал себе под нос Юлик. – Какает прямо на ходу. То ли дело я! Выберу место покрасивее, присяду задумчиво…

Но ворчал просто так, для порядку. На самом деле он уже успел привязаться к этой трепетной, беззащитной, нелепой в своих странных повадках собаке. Не полюбил… вернее, не так полюбил, как мог бы полюбить здоровый, вошедший в самый сок кобель молодую суку. В ней и от суки-то нечего не осталось – всё её женское естество выпотрошили ещё до приюта, в пункте стерилизации. Его чувства были сильнее обычной любви – в них соединились и жалость, и нежность, и снисхождение, и забота. Можно сказать, они стали друзьями – если бы то, что родилось между ними, не было сильнее, чем дружба. 

– Вав! – подзывал он её во время кормёжки, мечась между мисками. – Я молодец! Я тебе оставил. Иди, пока всё не сожрал.

Потом вообще перестал трогать её миску. 

– Вав! Сдалась мне твоя еда. У меня своей полно. Жри давай быстрей. Скоро гулять.

Гуляли они всё так же – Юлик галопом впереди, Лиза с Фридой за ним вприпрыжку. Когда встречались с собачьей компанией, Юлик приветствовал знакомых сук и кобелей радостными шлепками по морде, Лиза болтала с собачниками, Фрида тихо стояла, прижавшись к её ноге.

– Вав! – орал Юлик. – Отойди от неё! Фу! Не трожь!

И раздавал направо и налево оплеухи. С некоторыми, как с могучим широкогрудым канне-корсо Шерханом, рассорился в дым. 

– Вав! Вав! Сам ты приблуда! Кто у тебя отец-то был? Не знаешь? А у неё – бельгийская овчарка! На пятна её сбоку посмотри!

Лиза и хозяин Шерхана разнимали, растаскивали в разные стороны рычащий и визжащий клубок. Шерхан отходил, пристыженно тряся могучей башкой. Юлик в бешенстве орал ему вслед:

– И задницу свою научись подтирать! Гадишь, где попало! Мы с Фридой чуть не вляпались! Вав! Вав! Вав!

Когда наступили холода, Юлика стали одевать, как грудного младенца – в комбинезон и смешную вязаную шапку, купленную по случаю в «Детском мире». Одеваться он не любил и перед каждой прогулкой прятался за диван или под стол, валился на бок, раскидав во все стороны лапы. 

Фриде, в её толстой жаркой шубе, любой холод был нипочём. Но она из солидарности заваливалась рядом с ним, извивалась, тёрлась о пол спиной.

Лиза только разводила руками:

– И что мне с вами, банда, делать?

– Вав! Мы с Фридой передумали гулять. Нам и тут хорошо. Да, Фрида?

– Ау-у-у-у! 

Ей было всё равно – она могла и неделю дома сидеть, привыкла уже ходить в тряпки. Юлику было тяжелее. Покочевряжившись вволю, он нехотя шёл в прихожую и царственным жестом подставлял Лизе лапы. Ладно уж, одевайте. Пойду прошвырнусь с вами, раз уж вы без прогулок жить не можете.

– Красавец наш Юлик. Правда, Фрида?

Фрида деликатно отворачивалась, стараясь сдержать улыбку – очень уж Юлик в своей дурацкой детской шапке походил на пленного немца. Хотя она про пленных немцев ничего и не знала. Но всё равно было смешно.

– Вав-вав! Смейся-смейся. Я же не смеюсь, что ты каждый раз перед улицей в тряпку писаешь. Взять бы тебя, и носом, носом… ладно-ладно, вав-вав, шучу.

Они всей компанией выкатывались на улицу – обычно втроём, иногда к ним присоединялся Гарик. Бегали по парку, вдоль Яузы. Распугивали голубей и не улетевших на зиму уток. Валялись в снегу. Юлик в каждом встречном кобеле видел потенциального обидчика Фриды и заступался за неё яростно, вызывая искреннее недоумение у не помышлявших ни о чём таком псов. Он почти со всеми собаками в округе разругался. Он готов был глотку за неё перегрызть.

А потом она пропала…

 

– Это я! – рыдала Лиза. – Это я виновата!

Близился Новый год. И без того тронутый умом город превратился в один большой сумасшедший дом. Почти за месяц до праздника на всех площадях и у торговых центров выросли гигантские, похожие на шалаши монстры, призванные изображать нарядные ёлки. Гирлянды змеями опутали деревья. В небе апокалипсическим пожаром горела иллюминация. Под ногами… под ногами мальчишки взрывали петарды.

Бах! Бах! Бах! – шарахало со всех сторон.

На машинах взвывали сирены. 

Захлёбывались лаем собаки. 

Юлик ругался на одной ноте:

– Вав-вав-вав-вав-вав!!!

Фрида поджимала хвост, горбилась, но держалась стойко. В приюте она привыкла ко всему – и к шуму, и к грохоту. И если бы петарда не взорвалась у неё прямо перед носом…

– Фрида! Фрида! – истошно кричала Лиза. – Фрида, девочка! Вернись!

Она не смогла удержать поводок. Фрида дёрнулась, выскользнула из шлейки и понеслась, не разбирая дороги.

– Фри-и-и-да-а-а!!!

Они с Юликом долго бежали следом… но в парке было темно… снег завывал, хлестал в лицо, слепил глаза. Они отстали…

– Это я виновата! Я виновата! Лучше бы она дома сидела… 

– Всю жизнь под кухонным столом не просидишь…

Галина пыхтела сигаретой, тёрла лоб – что делать-то, господи, как этой дурынде помочь. Лиза прибежала в слезах, соплях. Жизнь кончилась. Фрида пропала.

– Найдётся.

– Как найдётся? Где? Мы все дворы, все улицы обегали, всех расспросили. Три дня уже нет. Она же дикая совсем, всего боится, вдруг под машину…

– Слушай… я всё тебя спросить хотела… почему Фрида-то? Не могла Машкой назвать?

– Вы что?! – вскинулась Лиза. – О чём вы?

– О том самом. Машкой как-то логичнее. Машка-дворняжка. А то Фри-и-ида! Ещё бы матерью Терезой назвала.

– Причём тут… Это же в честь Фриды Кало. Не знаете?

– Отчего же… знаем мы твоё Кало… Мексиканская художница, чернобровая такая… с Троцким путалась… А сучка-то наша при чём? 

Галина хрипло расхохоталась, довольная произведённым её словами эффектом.

– Чего рот раскрыла? Думала, мы тут все из дремучего леса? Не все. Кало от Малевича худо-бедно отличим. А Фрида… жалко Фриду… но таких Фрид…

– Да вы что?!

Лиза подскочила, захлебнулась обидой и яростью. Сейчас ещё предложит выбрать другую… в приюте… их же тут много… 

Но ведь всех не спасёшь. И как объяснить, что другая – это не Фрида, а Фрида – не просто собака… Фрида – это… это… Фрида – это Фрида! И Юлик с Гариком скучают… как объяснить?

– Ты чего граблями-то размахалась? Ручка с бумагой есть? Садись давай, объявление сочинять будем.

 

Фрида спала.

Ей снилась мама с тёплым животом и сладко набухшими сосцами. Братья и сёстры, разбредшиеся кто куда. «Та-та, та-та, – гремел в её сне поезд. – Та-та, та-та».

– Та-та, та-та, – накатывало сквозь сон из обступившей её ночи. – Та-та, та-та, та-та…

Звук рос, рос, заполнял собой весь мир, вырастал до самого неба… потом постепенно сдувался, стихал, шептал ей колыбельную: та-та, та-та, та-та, та-та… спи…

Фриду всю засыпало снегом. Но ей было не холодно. Она лежала в яме у забора, свернувшись клубком. Мимо со свистом неслись поезда.

– Та-та, та-та! – грохотало ей в ухо. – Та-та, та-та!

– Хватит жрать, тупая морда! – ворчала служительница. – Не напасёшься на вас, прорвы!

– Порода – беспородная, – диктовал монотонный бесцветный голос. –  Пол – сука, окрас – тёмно-серый, хвост – не купирован.

– Гулять! – настырно пролезала сквозь монотонный голос служительница. – Куда лезете, тупые морды, чтоб вас!

– Фрида, девочка моя, – ласково звала Длинные Пальцы, – Пойдём со мной. Не бойся.

– Может, зря ты это затеяла? – спрашивал Борода. – Дикая она. Не привыкнет.

– Вав-вав! Сколько можно валяться? Совсем, что ли, сбрендила?

– Фрида! Фри-и-и-да-а-а!!! Ты где-е-е?

Она очнулась от мощного удара по голове. За первым ударом обрушился второй – по уху. Потом на неё полились слюни – он яростно вылизывал ей нос, глаза, уши. Он навалился на неё всем телом. Он трепал её. Он целовал её. Он ругал её последними словами.

– Вав! Вав! Тебе кто разрешил? Куда ты, дура, попёрлась?! Мы обыскались! Изволновались! У Лизки чуть инфаркт не случился. Ну, не инфаркт, инфлюэнца. Всё равно из-за тебя! Гарик все ботинки стёр, по району бегал. Новые ты ему покупать будешь?

– Фрида! Фрида! Юлик! Ты её нашёл?!

– Вав! Вав!!!

– Фрида!

Теперь их было трое, они навалились на неё все вместе – Юлик, Лиза, Гарик. Они трепали её. Они целовали её. Обнимали. Валялись в снегу. Ругали её последними словами.

– Как ты могла Фрида? Дурочка! Мы чуть с ума не сошли!

– Она! Слава богу, нашлась! Господи! Слава богу!

Они расклеили объявления по всему району – на столбах, остановках, дверях магазинов. Все клеили – и Лиза с Гариком, и Галина, и остальные волонтёры. Кто-то увидел, позвонил:

– Вроде похожа на вашу. Короткошёрстная. Тёмно-серая. С подпалинами. Бродит у Лосиноостровской.

Было тридцать первое декабря. До Нового года три часа. Они подскочили. Помчались, не разбирая дороги.

– Пойдём домой, Фрида. Пойдём, моя девочка. Домой.

Она поднялась. Вздохнула. Подставила спину под шлейку.

 

А потом был Новый год. 

Они дружно сидели под столом. Юлик с Фридой жевали свежую печёнку. Лиза и Гарик чокались бокалами с чем-то пузырящимся, шипучим.

– С Новым годом! – кричал Гарик и целовал Лизу.

– С Новым годом! – кричала Лиза и целовала всех подряд – Гарика, Юлика, Фриду.

Фрида от каждого прикосновения вздрагивала и опасливо косилась – это что ещё за глупости. Ладно Юлик слюнявит, ему простительно, но Лиза… 

– С Новым годом, Фрида! – крикнули Лиза и Гарик одновременно и кинулись обнимать и трепать её, как тогда, у железной дороги.

Она напряглась, вся сжалась, но усидела на месте. Пусть себе… раз им так хочется… она потерпит.

Ба-бах! – грохнуло совсем рядом, и небо за окном рассыпалось на части ослепительными разноцветными искрами.

Ба-бах! – Фрида в ужасе подскочила, впечаталась головой в столешницу.

Бах! – соскочила со стола, разлетелась на тысячу осколков чашка.

– Это к счастью! – всполошилась Лиза. – Фрида, не волнуйся, это к счастью! Сейчас я всё уберу. Девочка моя, не волнуйся.

А Фрида и не волновалась. Минутный испуг прошёл, и она сидела, осоловело привалившись к боку Юлика. Глаза её слипались. 

Что ей какая-то чашка? Подумаешь…

Она и без чашки счастлива.

Вокруг неё была семья.

Она была дома.

Категория

Вторая премия
Поделиться в сетях: