•   +38 (048) 777-60-68
  • ‎+38 (050) 256-99-58
  • +38 (095) 638-61-79

Победители 2018

Елена Савилова, г. Одесса, проза для детей старшего возраста, украинские авторы

Елена Савилова, г. Одесса, проза для детей старшего возраста, украинские авторы

 
ЭНМАР   И   ЕГО   ДЕНЬ
 
Повесть - сказка
     Он всегда просыпался раньше всех.
     Первым, на что падал взгляд его ещё не проснувшихся до конца глаз, как всегда, были щели в ставнях – из них сочился слабенький синеватый сумрак, едва различимый в тёплой тьме полной разнообразного дыхания спящих комнаты. Если сощуриться, можно представить, что за окнами ещё глухая ночь. Можно также представить, что просто закроешь глаза на миг, а когда откроешь – всё будет иначе, щели полны алого тёплого света, который будет с каждой минутой становиться всё более золотым, а мир за ставнями – полниться нарастающим птичьим щебетом, ароматом цветущих под окнами роз и ощущением невероятного счастья, которое принесёт ему наступающий летний день.
     Можно представить…
     А можно просто почти до крови закусить изнутри губы и пошарить вокруг себя в поисках сброшенной вчера куртки. От неё едва заметно пахло полынью и свечным воском, днём этот запах тревожил его и внушал опасения, что кто-нибудь из родных заметит и начнёт задавать вопросы, но нет – их больше волновало, не начал ли он курить. То мать, то тётка нервно обнюхивали его карманы и, ничего не найдя, не успокаивались и начинали задавать ему пустые и ненужные вопросы. Он едва сдерживал себя, чтобы не расхохотаться им в лицо, настолько они были далеки от понимания его настоящего и всего, происходящего с ним.
     Он натянул куртку и встал. Куртка едва сходилась на его раздающихся плечах, а руки торчали из манжет вообще неприлично, и всё же ему было теплее и спокойнее выходить в ней из нагретой комнаты в промозглый холод ноябрьского рассвета. Он всегда любил приключенческие романы и мечтал о настоящих приключениях, которые когда-нибудь ворвутся в его размеренную жизнь, но если бы ему кто-нибудь два года назад сказал, что наступит время, когда они поздней осенью всей семьёй будут – нет, не жить, а прозябать в холоде и голоде на их крошечной даче без всякой надежды вернуться в тёплую и благоустроенную городскую квартиру, он ни за что не поверил бы этому человеку! Или постарался бы подготовиться получше к такому жуткому будущему. Сделал бы запас продуктов, свечей, керосина. Каких-нибудь ценных вещей, которых можно будет обменять на продукты. Если бы знать…
     Но он ничего тогда не знал, как и его родные, как и все его соотечественники – что всей обычной и устоявшейся жизни внезапно придёт конец, что во взметнувшейся гигантской огненной волне революций и войн сгорят миллионы судеб, а выжившие и победители, и побеждённые будут влачить жалкое существование без возможности что-нибудь изменить… Но он считал себя очень сильным, намного сильнее своих родных, и не желал сдаваться.
     Тихо приоткрылась дверь, и он вышел из ночной темноты комнаты на освещённую бледным предутренним светом веранду. На белой скатерти громоздилась пирамида вымытой с вечера посуды, прикрытая вышитым полотенцем, рядом тускло поблёскивал самовар. Оконное стекло запотело, но слава Богу, не было покрыто, как это часто сейчас бывало, крупными каплями дождя. Однако старый абрикос, росший возле дома, негромко постукивал в стену своей узловатой веткой, а это означало, что утро будет ветреным.
     Он невольно зябко поёжился в своей полудетской курточке. Потом глубоко вздохнул и с усилием отворил тяжёлую дверь, ведущую на двор.
     Через минуту раздались размеренные удары топора. Он колол дрова, чтобы няня, когда встанет, могла сразу растопить самовар, а после и печь. На востоке, за мокрым переплетением тонких чёрных голых веточек, небо окрасилось в грязновато-багровый свет. Вставало солнце. Наступал новый день, ещё один день его жизни!
     Его звали Энмар, так назвал его отец, в эпоху своей молодости будучи крайне левых убеждений и почитывавший таких гигантов мысли, как Энгельс и Маркс. Крестильное имя его было Алексей, но так его звали немногие, а близкие предпочитали называть его Эником. Он был довольно высокого роста, тонкий, но крепкий и обещающий вполне мужскую фигуру при условии нормального питания и образа жизни. Очень бледный, темноволосый и темноглазый, он был красив по-настоящему и казался старше своих лет… 
     Он как раз заканчивал с дровами, когда изнутри дома донеслись первые признаки пробуждения его остальных обитателей. Вороватым движением Энмар забросил часть дров за невысокий заборчик, отделяющий палисадник от остальной части их дачного участка, и провёл тонкой перепачканной рукой по лбу, стирая выступивший пот. Он разогрелся от работы, это правда, но и день, к счастью, обещал быть если не таким уж тёплым, учитывая позднюю осень, но пока что вполне солнечным.
     - Энмар! – нервно позвала его мать, выглядывая в приоткрытую дверь. – Эник, детка, подойди сюда! – Он подошёл. – У тебя всё в порядке?.. Ты не слышал, нигде не стреляют?
     Он прислушался. Далёкого погромыхивания, так напоминающего гром, и так заметно приблизившегося последними днями, к счастью, не было слышно вовсе. Он покачал головой.
     - Слава Богу!.. – перекрестилась мать. – Ты наколол дрова? Иди помоги няне!
     Он затащил охапку дров на крошечную кухоньку, вход в которую был с веранды, и помог няне, как всегда своим большим телом, терпким ночным запахом и косматыми неприбранными волосами напоминавшей ему старую медведицу, растопить печь. От тепла и усталости его разморило, он тупо смотрел на скачущие по веткам в печи крошечные огоньки, и мечтал о большой чашке крепкого кофе. Но кофе не было вообще. Не было и нормального чая, уже давно заваривали какие-то травки да вишнёвые стебельки…
     Из комнаты его уже истерически призывала бабушка. Как всегда, она не могла сама застегнуть многочисленные крючки и застёжки на одежде его старшей сестры Шанны. Шанне недавно исполнилось восемнадцать лет. Полтора года назад её бросил жених, гвардейский офицер. Шанна несколько раз пыталась покончить с собой, а когда это ей не удалось, она постепенно перестала разговаривать с близкими, обращать на них внимание и вообще что-либо делать. Последние несколько месяцев Шанна напоминала Энмару большую красивую куклу с длинными чёрными косами. После того, как её утром одевали и сажали в кресло, она так и проводила в нём весь день, глядя в никуда своими большими тёмными глазами с неестественно расширенными зрачками. Все по очереди подходили к ней, садились рядом, что-то рассказывали ей, пытались читать, она никак не реагировала. Как не странно, мать, проливавшая над Шанной реки слёз, ломавшая руки, призывающая всех богов на помощь и мечтающая о поездке в Швейцарию – якобы там были врачи, лечившие подобные заболевания - отступилась первая. Второй была тётка, но она никогда особенно не сочувствовала племяннице и вообще считала её состояние обычным эгоизмом и крайней распущенностью.  Бабушка оставалась с внучкой до конца. Передоверив няне с Энмаром почти всё домашнее хозяйство, она одевала и раздевала Шанну, что становилось всё более трудоёмким процессом, учитывая высокий рост и полноту девушки, а также наступающие холода. Из-за полной неподвижности Шанну требовалось одевать как можно более тепло, и на неё напяливали почти всю имеющуюся в доме тёплую одежду, а потом заворачивали в одеяла. В эти одеяла бабушка с трудом просовывала горшок и подолгу сюсюкала, как над младенцем, уговаривая внучку быть умницей и не мочить свои одеяния… Она же терпеливо, часами, кормила и поила Шанну с ложечки, с трудом пропихивая её в нераскрывающиеся резиновые губы.
     В который раз, с трудом ворочая вдвоём с бабушкой недвижимое тело сестры и натягивая на её не сгибающиеся конечности слегка пахнущие, несмотря на проветривание,  мочой пальто и салопы, Энмар задавал себе вопрос, понимает ли сестра, что их жизнь роковым образом изменилась, и что они по сути застряли здесь, на маленькой даче в самом конце степного хутора… Пережитое Шанной горе казалось сейчас таким незначительным и маленьким по сравнению с тем, что происходило и могло произойти с их семьёй, да и со всей страной в целом. Их хуторок казался крошечным островком среди безбрежного океана войны и хаоса. Со всех сторон были враги. Они наступали с востока, с запад, с севера и с юга. До города было не добраться, и Бог знает кто теперь жил в их квартире, полной дорогим всем вещей, и книг, и воспоминаний, где зимой всегда было тепло, а с кухни доносились вкусные запахи еды!..
     Энмар сглотнул, по его тонкой шее словно прокатился царапающий изнутри клубок. Пока бабушка ещё не дошла до них, бережно неся в вытянутой руке полную мисочку дымящегося варева, он сильно тряхнул обложенную со всех сторон тряпками восседающую в кресле Шанну и сказал с наигранной грубостью, стараясь подавить в себе как жалость, так и невольную зависть к сестре, сбежавшей в болезнь от всех проблем:
     - Давай, приходи уже в себя, дурында! Вон, идут такие же негодяи, как твой Соцкий, грабят и убивают! Может, и он среди них. Если повезёт, скоро встретитесь!
     Ему показалось, что по глянцевой поверхности неподвижных зрачков Шанны проплыла, как лодка по стоячей воде, тень какой-то мысли, но выражение её большого красивого лица с матовой смуглой кожей ничуть не изменилось. Тут подоспела бабушка, с воркованием распяливая серебряной десертной ложечкой с полустёртым гербом – всё, что осталось от давнишнего бабушкиного приданого – непослушные внучкины губы. Энмара передёрнуло от казавшегося ему фальшивым сюсюканья: «А вот сейчас наша Шанночка будет послушной девочкой и сама покушает!..», а может, и от запаха пищи…
     - Эник! – донёсся до него визгливый голос тётки. – Сегодня воскресенье, ты идёшь в церковь?
     - В самом деле! – озабоченно проговорила мать. – Сынок, ты совсем уже отвык от нормальной жизни. Это я виновата. Мало уделяю тебе внимания! Ну, да ничего, скоро этот кошмар закончится, мы вернёмся в город, и тогда…
     Губы Энмара дёрнулись, как судорогой, в саркастической ухмылке. «Закончится!» Иногда ему казалось, что его родные будто свалились с какой-нибудь луны и не видят, не понимают, что происходит. Да настоящий кошмар ещё и не начинался… И даст Бог, и не начнётся для них как можно дольше. Пока он, Энмар, заботится об этом, единственный мужчина в доме…
     - … а в церковь ты бы всё-таки сходил, - закончила мать, просительно на него глядя. – Помолись… за нас всех. За Шанночку… За несчастную Россию!
     - Мам, - примирительно сказал Энмар, - ты забыла, церковь закрыта. Отец Афанасий давно, как и вы, прячется у себя дома и боится выйти на улицу.
     - Мы не прячемся! – закричала тётка, её бледное длинное лицо пошло красными пятнами. – Как ты смеешь?! Анна, что ты позволяешь ему?! Совсем распустился… Мальчишка!
     - Не кричите, вы пугаете Шанночку! – вмешалась бабушка. – Эник, относись к тёте с уважением. Она старше тебя, и она – дама. Твой папа сказал бы тебе то же самое.
     - Да, да, папа сказал бы… - рассеянно подтвердила мать. – И ты совсем перестал заниматься, Эник, право. Как можно?! Мы же скоро вернёмся в город, и что тогда будет? Тебя же оставят в гимназии на второй год!
     - Немедленно идём повторять латынь! – мстительно потребовала тётка. – И я вчера как раз нашла старый задачник по алгебре!
     - Простите, мама и тётя, - вежливо произнёс Энмар, - но я должен идти проверить силки. Обещаю, что я сегодня обязательно зайду к отцу Афанасию, узнаю, как он и передам от вас наилучшие пожелания.
     Он выскочил наружу под слезливые причитания женщин и на свежем утреннем воздухе сразу почувствовал себя лучше. Даже будто стихла режущая боль в животе, давно не знавшем нормальной пищи…
     «Сегодня я должен наконец что-нибудь поесть! – поклялся себе Энмар. – Обещаю, как только добуду какую-нибудь еду, первый кусок съем сам! Ведь это нелепо – кормить всех, а самому умирать от голода. Эдак я свалюсь, а мне ещё столько предстоит сделать!»
     Обманутый желудок затих, а Энмар привычно протиснулся в секретную дыру в заборе (на калитке давно мрачно висел огромный мокрый замок, кажущийся такой несокрушимой преградой!) и почти весело побежал вниз по поросшему кустарником склону к сияющему совсем по-летнему под неожиданным осенним солнцем пруду, где у мостков ждал его «День». Сухие репьи и колючки впивались в его брюки, ему казалось, что он передвигается огромными прыжками, почти взмывает над землёй, ещё немного – и полетит по-настоящему над этим серым склоном, над сияющим прудом, над прячущимися в облетевших садах домиками и белой церквушкой прямо в осеннее бледное небо!..
     А хотелось бы ему на самом деле улететь отсюда насовсем и больше ничего не делать, не переживать и не заботиться ни о ком?.. Энмар не знал. Иногда он почти терял сознание от усталости и голода, его мучил страх и невозможность поделиться с кем-нибудь всем, что происходит с ним извне и внутри, но хотел бы он на самом деле бросить своих близких? На одну маленькую, ма-аленькую минутку он почти готов был допустить, что да, может быть…
     Но как же мама?! И Ника?! Да и всех остальных ему было жаль, даже глупую тётку с её стародевичьими ухватками, дрожащим пронзительным голосом, вечными чистыми воротничками и беспомощными – да-да, совсем беспомощными близорукими глазами! Они все были беспомощными, его женщины. Беспомощными без него, Энмара.
     Возле самого пруда склон стал пологим. Раньше тут паслись коровы, взгляд до сих пор кое-где натыкался на побелевшую коровью лепёшку. Энмар сделал зарубку на памяти – необходимо как можно скорее прислать сюда няню, ведь этими сухими кизяками отлично можно растапливать печь. И это, конечно, знал не только он, странно, что все лепёшки ещё не исчезли отсюда вслед за их производительницами. Да, няня сейчас была бы тут весьма уместна. Но он не хотел возвращаться. А может, и не мог…
 
(Опубликован отрывок произведения)

Категория

Третья премия
Поделится в сетях: