•   +38 (048) 777-60-68
  • +38 (095) 638-61-79

Победители 2018

Елена Романова, г. Магнитогорск, Россия, проза для детей старшего возраста и юношества, зарубежные авторы

Елена Романова, г. Магнитогорск, Россия, проза для детей старшего возраста и юношества, зарубежные авторы

 
Перья
 
Первое перо, морковные лепешки и крыша в форме ореха
Перо было серым. Я приклеил его ближе к краю бумажного крыла. Хочу, чтобы по краям шла серая полоса. Так красивее.
Сегодня я видел голубя, который подарил мне это перо. Он пятнистый и хромает на одну ногу. Ходил у лотка, а я смотрел на него с чердака.
– Спасибо за перо.
Голубь помотал головой в ответ, направляя на меня свой рыжий глаз. Вряд ли услышал.
– Онн!
Это меня. Мое имя – Онн. Странно, не правда ли?
– Онн!
Спуститься или сделать вид, что меня нет?
– Онн, я знаю, ты на чердаке.
Значит, спуститься.
И я спускаюсь. Спускаться я люблю. Чердак открывается большой ржавой ручкой. Квадратная деревянная дверка в полу. А дальше – длиннющая лестница. Я люблю поскрипывать ею, когда спускаюсь. Иногда представляю себя матросом в шторм: латаю паруса прямо в вихре дождя вперемешку со снегом, а затем лезу вниз по шаткой лестнице, рискуя жизнью.
– Да спустишься ты наконец? – кричит моя тетушка Ло. Тетушка Ло не любит, когда ее просьба не выполняется сию же секунду.
– Уже тут, – говорю я. Тетушка протягивает мне сверток.
– Сбегай к господину Броку.
У тетушки Ло волосы торчат полукругом надо лбом. И они почти рыжие. До совсем рыжих им не хватает чуть-чуть цвета. Они как будто застиранные. Или растеряли цвет за все прожитые тетушкой годы. Или они стесняются быть ярче, чем наше закатное небо. А может, они просто устали быть очень рыжими и сказали сами себе: «Так, волосы, давайте мы будем не такими уж рыжими. Поднадоело». Вполне возможно.
Думая о всяких таких вещах – а я всегда думаю о всяких таких вещах – я пропускаю дом господина Брока. Частенько так делаю. Вот и в этот раз. Пропускаю, потом возвращаюсь. Дом господина Брока стоит почти на отшибе. В самом начале длинной косы, уходящей в Океан, и в самом конце нашей улицы, никуда не уходящей.
У дома Брока круглая крыша. Я всегда смотрю на нее, когда приношу ему лепешки (а в свертке именно они, я-то знаю. Морковные ароматные лепешки). Так вот, круглая крыша. Она похожа на половинку ореха. Хотел бы я на нее взобраться.
У господина Брока треугольная шляпа. Как у гнома. Он почесывает ее всякий раз, когда я отдаю ему лепешки от тетушки Ло.
– Ох, лепешки тетушки Ло, лепешки тетушки Ло. Мои любимые, – говорит он и почесывает шляпу.
После этого он зовет меня в свой курятник (и это я не его дом так называю. У него правда курятник), подводит меня к курочкам-наседкам и говорит:
– Птицы, – многозначительно машет указательным пальцем перед моим лицом. – Они полетят, попомни мое слово.
Я, конечно, попомню его слово, но ведь всякому известно, что курицы не летают.
Поговаривают, что когда-то господин Брок разводил голубей.
– Мальчик мой Онн, – говорит господин Брок мне дальше. А потом обычно замолкает и смотрит в облака. Я тогда тоже смотрю в облака и, когда они есть на небе, успеваю найти среди них корабль, паровоз или кота, а если уж с формой у облаков совсем туго, то хотя бы овцу.
– Мальчик мой Онн, – иногда повторяет господин Брок, глядя в облака. – Надо бы мне установить на крыше флюгер, попомни мое слово, – говорит он задумчиво и чешет треугольную шляпу.
Вот такой вот он, господин Брок.
Перед тем, как вернуться домой, я прогуливаюсь по косе. Почему ее называют «коса»? Я ищу разгадку. Думаю, светловолосая большущая девушка отстригла косу и бросила ее в океан – поэтому коса.
Погуляв немного с этой мыслью по берегу, я усаживаюсь на длинный плоский камень у самой воды. Об него разбиваются волны, и я начинаю думать уже о них. Волны бьются, выбрызгивая пену так же, как господин Вилт разбрызгивает свою, махая кружкой с пивом. Пена из кружки шлепается на деревянные доски пола в винной господина Тарти. Я видел это однажды: пена шлепнулась плевком на пол и пузырики лопались один за другим, а господин Вилт хохотал и топтался с ноги на ногу, думая, что танцует, пока не прихлопнул этот плевок-пену своим грузным коричневым ботинком. Я тогда отошел от окна винной и отправился гулять по набережной. Мне было немного жалко пену.
Небо стало позолоченным, пока я сидел на камне. Я знаю – оно не золотое, а всего лишь позолоченное. Откуда я знаю? С него спадает позолота и открывается следующий слой – оно становится рыжим, а потом и красным. Как воздушные шарики в лотке Лотта. Лотту нравится как звучит – Лоток Лотта, поэтому он называет свою тележку с шариками, сладкими корзиночками и ледяными фруктовыми кубиками лотком.
Я люблю лоток Лотта. Когда смотрю из окна чердака, часто вижу вязанку разноцветных кругляшей, рвущихся в небо. Рядом с лотком я и видел пятнистого голубя. Рядом с лотком я и нашел его перо.
Голубей в нашем городе мало. Поговаривают, что скоро и совсем не будет. Это все из-за голубиной легенды.
– Нерадивый Онн! Почему я тебя всегда ищу?
Это тетушка Ло. Вообще-то она добрая. Но ворчливая. Может, поэтому ее волосы недостаточно рыжие? Была бы она просто доброй. Или просто ворчливой. А не доброй и ворчливой. Тогда и волосы были бы просто рыжими, а не...
– Ты меня слышишь, Онн?
– Слышу.
Я вскакиваю и ухожу вместе с тетушкой Ло все дальше от бьющейся о камень пивной пены.
 
Второе перо, пряничная арка и дождевой плащ
Все в городе знают эту легенду. Голубей становится все меньше с каждым годом. На площади рядом с фонтаном даже установили памятник голубю. Но они все равно исчезают.
Я люблю гулять там. Прихожу, если мне повезло и тетушка Ло дала денег на сладкую корзиночку или – лучше – на ледяные фруктовые кубики. Я закидываю их тогда один за другим в рот в таком порядке – фиолетовый, красный, желтый – и разгрызаю. В брызгах от фонтана появляется радуга, и я всегда думаю, что это от кубиков. Я съел их в правильном порядке.
Считается вестником счастья, если на площади с памятником голубю – площади Фонтана – ты нашел белое голубиное перо. Значит, ты молодец и все у тебя будет хорошо. Но такого не было уже несколько лет. Я бы хотел найти такое перо на площади.
А сейчас я иду в школу. Дорога похожа на овсяное печенье, вся в трещинах и крошится по краям. В детстве я укусил дорогу, думая, что это печенье. Но это не оно. Первым уроком у нас «Родной язык Заокеанья». Когда-то мне казалось, что мы будем сидеть на берегу и говорить о воде. Но все оказалось иначе: сидим мы за партами в классе, а в окно иногда задувает листья с дуба или он сам, собственной персоной, стучится в стекло своими ветками. Я прохожу под резной аркой, чтобы попасть в школу. На арке, наверху, изображены пряники в виде голубей. Художник, вероятно, хотел бы изобразить настоящих голубей, но у него получались только пряники. Он махнул рукой на это дело и сказал: «Ну и ладно. Пряники, так пряники». Я не слышал, но думаю, что так все и было. Пряники – тоже хорошо.
В классе какое-то оживление и затишье одновременно. Я осматриваюсь. Мое место за последней партой. Там уже сидит Тобо́, мой друг. Он поводит глазами из стороны в сторону, как рыба. Думаю, он притворяется треской, но когда сажусь рядом, он шепчет мне в ухо:
– Вон, посмотри! Новенькая. 
Я смотрю. Да, действительно. Золотистая макушка пристроилась в первом ряду, за самой первой партой. Звенит колокольчик и тут же, как будто караулила под дверью, входит наша учительница Уннэль, похожая на длиннопалую сороку. Она медленно поводит своим хвостом, сделанным из плаща от дождя. Она почему-то часто ходит в плаще. Полы его взмахивают при каждом движении. Особенно если учительница резко оборачивается, чтобы цикнуть что-то вроде: «Онн, работай карандашом, а не глазами. И хватит топорщить на меня уши!» Плащ взмахивает очень эффектно. Думаю, я понимаю, почему она его носит. Кто бы слушался ее без плаща? Я и сам сразу же перестаю топорщить уши, что бы это ни значило.
– Сегодня у нас диктант. Запишите: «Легенда о ледяном голубе».
– Уууу, опять, – заныл Свистен, похожий на стручок мальчик, сидящий ближе к двери. Никогда с ним особо не общался, но говорят, что дома он держит в аквариуме живую скумбрию. Не знаю, правда ли это.
– Да, опять, – в доказательство длиннопалая Уннэль задирает книжку с диктантами над головой и помахивает ею. Мы ее и так видели, могла бы не помахивать. Я скучающе смотрю в окно. Там дуб нежно похлопывает своими листьями по стеклу. – Вот уже пятнадцать лет как некому сочинить для вас новые диктанты. Так что пишите старые.
На парты стали приземляться бумажные листы, как огромные хлопья снега. Уннэль тучей ходила вдоль проходов, превращая весну в зиму под предлогом написания диктанта.
– Опять витаешь в облаках, Онн? Открыть тебе окно, чтобы было удобнее? – спрашивает она, кося взгляд на меня.
– Да, пожалуйста, если вам не трудно, – говорю я. Пусть откроет, конечно.
– Ничего подобного, – отвечает она, переставая косить взгляд.
Ну и ничего.
Я смотрю перед собой, думая о снеге и не из него ли, правда, сделана бумага для диктантов, и замечаю, что золотистая новенькая макушка быстро оборачивается и усмехается, глянув на меня. «У нее курносый нос и губы искривлены в сторону улыбки», – думаю я. Ну и ладно.
– Когда-то давным-давно, – начинает читать отчего-то гнусавым голосом длиннопалая Уннэль, а я задумываюсь, почему почти все истории начинаются со слов «Давным-давно». А сейчас что, ничего не происходит? И когда это – давным-давно? Очень давно или не то чтобы? Я спрашиваю об этом Тобо. По этому вопросу его знания еще более размытые, чем мои. Так утверждает сам Тобо. Что ж, я верю этому парню.
– Онн! – восклицает наша сорокоподобная учительница, и птичьи черты в ее облике от этого усугубляются. Когда вот так восклицаешь на весь класс, это немудрено. Замечаю, что макушка новенькой снова метнулась в мою сторону, и снова у нее искривление губ. И снова ну и ладно. – Тебе не интересно, что там давным-давно?
– Но я знаю, что там давным-давно, – отвечаю я, не обращая внимания ни на эту кривую ухмылку, ни на выразительные взгляды Тобо, как бы говорящие: «Остановись, о нерадивый Онн». – Я даже помню в каких местах какие знаки препинания. Мы ведь писали этот диктант уже семь раз. Или восемь.
– Это хорошо, – говорит Уннэль, поправляя очки. – Хорошо, что у тебя прекрасная память на знаки препинания. Но вот память на числа нужно подтянуть, Онн. Как это ты не помнишь, семь или восемь раз мы писали этот диктант? Подтяни, подтяни память на числа.
Листочки на партах скрипят, взгляды обращены ко мне, дуб мягко ломится своей веткой в окно.
– Записали? «Легенда о ледяном голубе. Давным-давно, когда еще не было этих гор и этого океана, жила на свете златокудрая принцесса…»
– А где она жила, если не было этих гор и этого океана? – спросил Столле и принялся мелко хихикать. Вот так: хи-хи, хи-хи, хи-хи-хи. Когда я впервые это услышал, помню, захотел научиться так же. Но, как я не бился, выходило только: ха-ха, ха-ха-ха, ха. Затея провалилась, как тонкий лед под тушей бурундука.
– Жила на свете златокудрая принцесса, и звали ее Алаяль, – продолжала Уннэль, стрельнув взглядом в Столле. Годы работы в школе научили ее обходить стороной сомнительные споры с лохматыми хихикающими мальчиками.
– Целыми днями Алаяль расчесывала свои золотистые волосы, этим и развлекалась. И вот однажды, – говорит Уннэль. – Вы помните, слово «однажды» выделяется запятыми или нет? А ну-ка, а ну-ка?
– Онн помнит, – кричит Столле. – Он помнит все запятые.
Плечи новенькой подрагивают в придушенном смехе. Она скукожилась над своим листочком. Смеется не только она, но она – как-то особенно. Чересчур уж она смеется, эта новенькая.
– Ну хватит, – Уннэль недовольна. Ее клюв морщится. – Пишем дальше. «И вот однажды скучно стало златокудрой Алаяль. Решила она затеять праздник. Но праздников, как и гор и океанов, не было тогда, поэтому Алаяль крепко задумалась. Она подошла к окну, ломая себе голову, что бы такое придумать. На подоконнике сидел голубь».
– Голубь, голубь! – крикнул Столле. «Странная реакция на диктант, который мы пишем в девятый раз», – подумал я. Теперь-то я припомнил – писали восемь раз, да.
– Голубь, – не унимался Столле, тыча пальцем в окно. Все проследили за его пальцем и тоже увидели голубя. Да, это он. Сидит на подоконнике, как в диктанте. Ребята повскакивали с мест, даже я – и то повскакивал. Да что там – даже длиннопалая Уннэль, сжав в своих длинных пальцах сборник диктантов, метнулась к окну. 
Красивый, пятнистый. Он неслышно вспорхнул и улетел.
Пятнистое перо мягко скользнуло по стеклу и отправилось вниз.
– Перо! – пискнул Столле, и мы гурьбой повалили из кабинета Родного языка Заокеанья. Каждый хотел поймать перо. Ну а я – особенно.
Я был близок. Мизинцем я задел его, подтянул к нему безымянный и хотел было уж зажать между мезинцем и безымянным перо, которое ни о чем не подозревая, порхало в воздухе, как вдруг мою руку сшибла другая рука. И совсем не моя. Это была абсолютно чужая рука. Это была рука златокудрой новенькой.
Я увидел, как белое с серыми пятнышками – как раз такое, какое нужно мне для верхушки крыла  – перо скрылось в сжавшейся в кулак руке. Златокудрая торжествующе глянула на меня. Я засунул руки в карманы. Теперь они не очень-то нужны.
– Ну и ничего, – буркнул я.
– Я молодец, – сказала златокудрая.
– Нет, – возразил я.
Вокруг нас собрались остальные. Кто-то смотрел на меня, а кто-то с завистью поглядывал на сжатый кулак с пером внутри. Даже Уннэль в сердцах махнула рукой, как бы говоря: «Святые бурундуки! А ведь перо было так близко, так близко». Мне показалось, что именно так она и махнула рукой. Но я могу ошибаться. 
– Ну и ничего, – повторил я громче. Задрав клюв к самому небу, Уннэль прошествовала по дорожке из школьного двора, как бы говоря: «Я гордая, я ухожу. Не хотите писать диктант в девятый раз, ну и ничего». Именно так она и подумала, я уверен. 
Ребята переглянулись и стали расходиться. Урок сорван, перо упущено, можно и погулять. Остались только мы втроем – я, Тобо и златокудрая.
– Онн первый задел его мизинцем, – проговорил Тобо. Честное слово, друг, ни к чему это. Но все равно спасибо.
– Кто кого задел? Он его или его он? – расхохоталась эта девчонка. Что она о себе думает?
– Онн, – зло проговорил Тобо.
– Почему его зовут он?
– Меня зовут Онн, а не он.
– А в чем разница? – златокудрая не унималась, тряслась от смеха, макушка подпрыгивала.
– В букве.
– А как ты выпутываешься из ситуаций вроде: «А кто это сделал? Он? Нет, не он, это сделал Онн. А, может, все-таки он? Нет, Онн. Вот он? Да нет же, вовсе не он, а Онн»? – и девчонка совсем уж разошлась в хохоте. 
– У нас никто не смеется над Онном, – сжал зубы мой друг.
-А я смеюсь, – ответила та.
– Ошибаешься, ты тоже не смеешься над Онном, – не разжимая зубов проговорил Тобо, и я подивился – как он это делает? Со сжатыми зубами особо не поговоришь, а у Тобо получается.
– Смеюсь, – и златокудрая ко всему прочему еще и язык показала нам. Не выбрав, на кого направить язык, она вытянула его в направлении пустого пространства между нами. Тобо разъярился, сделал шаг к девчонке, я остановил его за плечо.
– А тебя как зовут? – спросил я.
– Ани.
– Они? Ты слышал, Тобо? Они! – теперь пришла очередь хохотать мне. Тобо только неуверенно улыбнулся. Он был все еще зол, этот парень.
– Ани, через «а», – с расстановкой проговорила девчонка. Я уже назвал ее для себя златокудрой Ани.
– Давай сядем за одну парту. Будем Он и Они. Сейчас к доске пойдет Он. А сейчас – Они, – я хохотал вовсю, а златокудрая Ани мрачнела с каждым моим «ха». Она поджала губы, как младенец, размахнулась и со всей силы запустила в меня пером. Если она хотела меня ударить, то явно выбрала не то оружие. Ох, как мне было смешно! Я просто не мог остановиться.
– Ну и забери свое перо, раз такой дурак.
И я забрал его. Поднял с земли и разглядывал его серые пятнышки.
– Спасибо!
Златокудрая Ани гневно глянула на меня и повернулась, чтобы уйти. И это тоже было забавно. То хохотунья, то злюка. Я улыбнулся ей, она показала мне язык.
– А твою маму, наверное, зовут Она! – выкрикнула Ани напоследок. Улыбка сошла с моего лица.
Тобо ринулся было вслед за ней, ох уж этот разгневанный Тобо! Я снова остановил его.
– Не зовут, а звали, – шепнул я в воздух, глядя на удаляющиеся золотистые кудри, которые, конечно, не могли слышать моего шепота. И хорошо. – Онна. С двумя буквами «н».
 
(Опубликован отрывок произведения)

Категория

Вторая премия
Поделиться в сетях: